Дачная жизнь

Дача - не просто русский социокультурный феномен: она оставалась для советского человека единственной возможностью побыть наедине со своими близкими, вне публичной жизни. Роль дачи в жизни советского общества ещё ждёт серьёзного изучения, по уже сегодня можно сказать, что до войны собственные дачи были доступны очень немногим. Поэтому ведомственные дачи составляли основную массу.

Наибольшую известность имели не дачи работников партаппарата или тем более вождя народов (о её существовании знал очень узкий круг лиц), а дачи писателей и прочих творческих работников. Войти в число «госдачников» мечтали многие, за писательские дачи велась борьба. (В 1934 году правительство приняло решение о строительстве «дачного городка на 90 дач стоимостью 6 млн руб. в Переделкино».)

Писательница Мариэтта Шагинян писала наркому В. М. Молотову 16 сентября 1935 года: «Директор Литфонда Хапалов оправдывает свою фамилию в том смысле, что вместо снабжения участка стройматериалами увозит с участка всё, что там есть. Так было увезено на днях огромное количество труб для центрального отопления, заготовленных у нас, в то время как нам, желавшим иметь центральное отопление, отказали в нём под предлогом... отсутствия труб». Война за благоустройство дачи едва не кончилась для писательницы оргвыводами, поскольку в пылу борьбы она заявила о выходе из Союза писателей.

Раздача «загородного пирога» коснулась не только писателей, но и прочих деятелей культуры. В 1936 году секретариат оргкомитета Союза советских архитекторов решил увеличить расходы на покупку дач со 100 тысяч рублей до 300 тысяч. В том же году в Москве, Ленинграде, Киеве было разрешено строительство индивидуальных и кооперативных пригородных домов. Уже во время войны, в 1942 году, вышло постановление Совета народных комиссаров и ЦК ВКП(б) о выделении земель под огороды рабочим и служащим. Можно считать это первой строкой в длинном списке решений, что приведут в конечном счёте к Шести Соткам.

Слово «дача» — одно из самых распространённых в советском лексиконе. Дачи были популярны среди горожан ещё до революции, но именно в советское время они стали для людей настоящим «вторым домом».

Дело не только в том, что на дачах проходили летние каникулы школьников и значительная часть свободного времени взрослых. И даже не в том, что в последние десятилетия многие дачи обзавелись городскими коммуникациями и обеспечили хозяевам возможность круглогодичного проживания за городом. Дело ещё и в том. что дачный мир позволял многое из того, что было сложно или даже попросту невозможно реализовать в городских условиях. Именно на дачах были написаны многие научные труды. На дачах приходило подлинное вдохновение к прозаикам, поэтам, публицистам. Немало произведений живописи, графики, музыки, сценариев для постановок в театре и кино также было создано в дачных условиях. Дачи служили прекрасным местом для полноценного отдыха спортсменов и путешественников. На дачах происходили знакомства, в результате которых создавались крепкие семьи и формировались многолетние творческие коллективы.

А главное - здесь можно было допустить некоторое отступление от общепринятых правил. Каждая дача была чем-то похожа на кухню большой коммуналки, где хозяева порой не стеснялись критиковать действующие власти (в советское-то время!), рассказывать злободневные анекдоты, политические байки и меньше боялись при этом возможных последствий.

Само слово "дача" уходит в глубину веков и происходит от глагола "дать". Первоначально так именовался учсток земли. А каких-нибудь несколько десятков лет назад под "дачей" вполне могла подразумеваться растительность. Вспомним Бориса Пастернака: "и ветер, жалуясь и плача, раскачивает лес и дачу". Здесь слово "лес" обозначает природный участок, а противопоставленная ему "дача" - те же деревья, н она освоенной территории. Среди синонимов "дачи" - и ироничное "усадьба", и таинственное "шанхай", и совсем официальное "садово-огородный участок".

Романтичное испанское слово "асьенда", гулявшее по нашей стране во времена отважного Фиделя и пламенного Че, та ки не прижилось на российской земле. Зато много лет спустя с легкой руки составителей телевизионных программ, пылко полюбивших бразильские сериалы, в обиход вошло слово "фазенда". Которое, кстати, означает по-португальски абсолютно то же самое, что и "асьенда", по-испански. Словечко это, поначалу выглядевшее неким эрзац-заменителем «дачи», как ни странно, прижилось в русском языке. И вот уже почти двадцать лет слово «фазенда» активно используется любителями российского загородного отдыха — вне зависимости от их социального происхождения, возраста, пола и профессиональных интересов. Все эти этимологические тонкости имеют прямое отношение к нашей основной теме. О том, как в разное время соотносились понятия «дача» и «усадьба», мы скажем ниже. А слово «шанхай» появилось в обиходе горожанина в те времена, когда собственно дачные участки во многих местах стали вытесняться (или даже заменяться) так называемыми садово-огородными участками. Площадь последних была значительно меньше складывавшихся десятилетиями территорий, параметры которых традиционно вопринимались как дачные.

Эта теснота существенно повлияла как на объёмно-пространственное решение дачных комплексов, так и на художественно-пластические свойства отдельных построек и их фасадов.

В самые последние годы в лексиконе жителей крупных городов закрепились такие слова, как «коттедж» и «вилла». Эти два понятия относятся к сфере как загородного отдыха, так и постоянного проживания в городских условиях. Однако бездумная урбанизация стала приводить (и уже привела) к тому, что, выезжая как бы за город и как бы на отдых, владелец каждого из бесчисленных "коттеджей" попадал в условия, при которых переезд из центра города далеко за его пределы в большинстве случаев терял всякий смысл. Дома в коттеджных поселках оказались расположенными настолько близко друг к другу, что элементарные нормы, установленные официальными документами для загородных построек, соблюсти теперь попросту невозможно. К тому же выяснилось (и опыт последних лет это подтвердил), что главная цель владельца — полноценный отдых на природе — в значительном числе случаев никогда не будет достигнута. Впрочем, загородная архитектура последнего десятилетия XX века и первых лет нашего столетия — особое явление в отечественной культуре. Упомянутые коттеджи и образуемые ими посёлки, зачастую похожие на целые города, можно рассматривать в контексте дачного строительства XX века лишь по причине чисто физического соседства новых построек и старых дач, а также некоторого их типологического и художественного взаимовлияния. И потому загородная коттеджная архитектура требует особого освещения. Гораздо интереснее хотя бы кратко проанализировать особенности архитектуры традиционных дач советского времени в разные исторические периоды. Вместе с советскими дачами мы пройдём временной отрезок, насчитывающий более 70 лет.

1920-е годы

На переломе, возвестившем о рождении новой эпохи, люди мало думали о созидании. Только-только окончилась Первая мировая война. Октябрьская революция послужила своеобразным переходом к новой войне — Гражданской. Многое из того, что было построено в предыдущие годы и десятилетия, гибло в огне боёв и пожарищ.

Ареной военных действий становились крупные города, промышленные центры, оживлённые сухопутные и железнодорожные магистрали. Война охватывала большие пространства степей и предгорий во многих регионах необъятной России. Создавалось ощущение, что Гражданская война шла везде, на каждом клочке российской земли.

Формально так и было на самом деле. Фактически же существовали своеобразные «оазисы жизни», где хотя бы на какое-то время людям удавалось забыть о том, что проис-ходило вокруг. Этими "оазисами" становились дачные посёлки. Среди них имелись и такие, которые ко второму десятилетию XX века уже можно было назвать старыми.

Существовали и совсем молодые дачные образования, чей возраст исчислялся буквально несколькими годами. Дачные места. уже по самой своей природе представлявшие собой довольно компактные поселения, в тяжёлую годину стали похожи на моллюсков, прячущихся в свой панцирь, дороги, по которым шла пехота и двигалась военная техника, либо оставались далеко в стороне, либо пролегали непосредственно мимо летних домов; Вне зависимости от этого многие городские жители предпочитали жить в тяжёлое время за городом в дачных домах, оставшихся в наследство от дореволюционной эпохи. Деревянные постройки — и сельские, и дачные дома — оказались тогда перед угрозой иной опасности. Некоторые крестьяне (из тех, кто считал себя наиболее обиженным) с азартом принялись поджигать как усадебные дворцы, так и большие дачи, похожие на терема. Но дачные посёлки страдали значительно меньше, чем отдельно стоящие «барские хоромы» - главные дома усадебных комплексов. Сам статус дачника не вызывал особого протеста у озлобленных людей и не ассоциировался с одиозным понятием "эксплуататора". К середине 1920-х годов дачи в пригородах оставались практически такими же, какими были до революции. В городах же и рабочих посёлках бурлила не только политическая но и культурная жизнь: все явственнее давало о себе знать новое, советское, социалистическое искусство. Принципиально иным становился облик центров крупных городов: в рамках реализации Плана монументальной пропаганды один за другим на улицах и площадях поднимались памятники. По сути новым жанром стал плакат, достигший в те годы небывалых высот. В крупных конкурсах "Аркос" и "Ленинградская правда" зарождались ростки архитектуры конструктивизма.

И только на улицах дачных поселков не было видно никаких новаций. Плакат не получил здесь широкого распространения. Деревянные дома оказались заложниками стилевого консерватизма на многие и многие годы. Даже памятники и монументы, которые рассматривались новой властью в качестве одного из главных направлений идеологической пропаганды с помощью архитектурно-художественных средств, встречались достаточно редко. В большинстве своём они представляли собой временные гипсовые бюсты классиков марксизма-ленинизма. Однако из-за своих далеко не самых больших габаритов они не могли сыграть роль композиционных доминант и визуально растворялись в густой зелени дачных улиц и перекрёстков.

Дореволюционная планировка дачных поселков в 1920-х годах не менялась. Кое-где появлялись отдельные новостройки, как правило, небольшие, не способные повлиять на сформированный годами облик дачной местности. Архитектура этих зданий была относительно скромной, но в ней часто прослеживались стилевые принципы модерна, широко распространенного в городе и пригороде на рубеже 19 и 20 столетий.

Стилевой консерватизм, о котором мы упомянули, состоял в том, что принципы того же модерна можно было встретить в дачной постройке, относящейся не только к 1920—1930-м, но зачастую и к 1940—1950-м годам. Вообще, стиль — сложное понятие, которое требует отдельного рассмотрения; но сам вопрос о наличии либо отсутствии того или иного стиля возникает лишь в условиях развитой социально-политической жизни. Более того, стиль является одной из форм выявления деятельности господствующей власти. Поэтому разговор о смене стилей (в архитектуре, живописи, декоративно-прикладном искусстве и др.) актуален прежде всего для городской жизни и городского уклада. Именно в городских условиях происходят события, определяющие вектор дальнейшего развития государства и общества. Даже при самом поверхностном знакомстве с историей советской архитектуры можно сделать следующий вывод: срок жизни того, что мы называем стилем (или его подвариантом), в городских условиях определяется в среднем 10—15 годами.

Вне города, в дачном посёлке, — принципиально иная ситуация. Стиль здесь проявляется опосредованно. О нём вспоминают лишь тогда, когда видят на фасаде здания выразительный пластический фрагмент или яркую архитектурную деталь и сравнивают их с прототипом — элементом опять-таки городской постройки.

Была одна своеобразная черта, присущая первым послереволюционным годам, и только им. В то же время активно продолжали действовать плотничьи артели, сформированные ещё до революции. Плотниками их можно называть условно: артель возводила дом, как мы сейчас говорим, «под ключ» — от копки фундамента и монтажа сруба до отделки внутренних помещений и установки наличников и подзоров на фасадах. Работали они по-началу в деревнях и сёлах, иногда появлялись в окраинных зонах городов (им тоже свойственна малая этажность зданий). Но, поскольку ещё до революции многие дачные посёлки строились в непосредственной близости от мест традиционного негородского поселения, деятельность артелей органически распространилась и на дачные строения. В результате происходило взаимообогащение архитектурных форм традиционных сельских и новых дачных построек Конечно же, в типологическом аспекте изба продолжала оставаться избой, а дача - дачей.

Интерьер дачных домов фактически не позволяет вести речи о каком-либо архитектурном стиле. «Стиль дачного интерьера» — это словосочетание является скорее бытовой или литературно-художественной оценкой, нежели профессиональным определением. Из города на дачу привозили всё — начиная с мебели, ковров, штор и занавесок и заканчивая одеждой и обувью.

Всё, что уже не подходило для городской квартиры, но вполне годилось для жизни на природе.

«В комнате стояла старая и старинная мебель, которая не пригодилась в городе, так как скорее относилась к хламу, чем к антиквариату», — читаем в одном из рассказов Виктории Токаревой.

Но «хламом» эти вещи казались только в городе. И вовсе не потому, что исчерпали срок эксплуатации, — напротив, в функциональном аспекте они оставались вполне добротными.

Их называли так именно по причине несоответствия определённым стилевым нюансам, за которыми было сокрыто нечто большее, чем простое следование постоянно меняющейся моде. Всё сказанное характерно и для последующих этапов дачного строительства и дачного быта, относящихся к 1930,1940,1950-м годам.

Сходство избы и дачи касалось некоторых фрагментов и деталей фасада: в декоре дачных домов можно было видеть все те же подзоры и те же очелья наличников, что и на соседних крестьянских избах. «Вижу дачи деревянной деревенские столбы», — писал в 1929 году Николай Заболоцкий («На даче»). А вот цитата из гораздо более позднего рассказа Виктории Токаревой, описывающего загородную постройку всё той же эпохи: «Дача походила на деревенскую избу, но это была не изба. А именно стилизация под избу: простота, идущая не от бедности, а от богатства и вкуса». Главное отличие, добавим мы, заключалось в основном назначении здания. Изба предназначалась для круглогодичного проживания. Дача (во всяком случае, в те годы) — для сезонного.

Хозяева уютнее чувствовали себя в любой обстановке, существенно отличающейся от городской. Вот короткий, но яркий диалог — на этот раз из романа Екатерины Вильмонт: «Мама, какая красотища! Смотри, рамки на окнах какие красивые!” — "Наличники это называется — наличники». Активное использование хорошо знакомой «сельско-деревенской» лексики для описания художественного оформления собственных дач как нельзя лучше способствовало не только усилению ощущения уюта, но и созданию чувства уверенности.

Архитектурный облик богатых сельских домов, как и дач, формировался с помощью элементов, характерных для деревянного модерна: высоких четырёхскатных кровель с гребнями и шпилями, фасадных плоскостей с так называемым ложным фахверком, дверей с фигурными филёнками, окон со сложными рисунком переплётов. Порой даже трудно было определить: что там виднеется впереди? Большой сельский дом, ориентированный на новый дачный посёлок, который расположился по другую сторону дороги? Или же один из домов дачного посёлка, разместившегося по обеим сторонам той же дороги?

Возможно, что в большинстве случаев эти новаторские формы были подсмотрены хозяевами сельского дома во время визитов в город, а вовсе не на соседней даче. Но фактом остаётся то, что новации, присущие дачным домам тех лет, оказались удивительно органичными для консервативной архитектуры складывавшихся веками сельских поселений. А если учесть, что и дачная, и сельская архитектура 1920-х годов оставалась практически такой же, какой была перед революцией, можно сделать следующий вывод: этот довольно продолжительный по времени этап развития загородного строительства послужил своеобразным буфером между старым и новым.

Следует отметить, что уже во вто¬рой половине 1930-х годов деятельность плотничьих артелей, оказавших столь существенное влияние на формирование среды российского пригорода, стала постепенно угасать. В 1950-х годах встреча с ними представлялась большой редкостью. В дачных массивах, относившихся к дореволюционному времени и плавно перешедших в «советскую» загородную среду, встречались и небольшие усадьбы. Здесь нет противоречия: многие дачные посёлки строились на месте больших по площади усадеб - вспомним сюжет «Вишнёвого сада». В то же время в структуре новообразованных поселений появлялись очаги традиционного усадебного быта. В архитектурном выражении они представляли собой комплексы с флигелями, аллеями от ворот до дома, скотными и хозяйственными дворами.

Многие старые дачи в первое послереволюционное десятилетие не меняли своих владельцев, за исключением отдельных случаев целевой экспроприации по политическим мотивам. Ведь сами дачные постройки, служившие местом летнего времяпрепровождения, не могли играть существенной роли в вопросе обеспечения жильём определённых социальных слоёв, внимание к которым существенно повысилось в послереволюционные годы.

А вот сохранившиеся усадьбы, равно как и стоявшие отдельно за-городные особняки, представляли собой архитектурно законченные комплексы с большим метражом. К тому же все они были снабжены системами отопления, что делало возможным проживание в них круглый год. И потому усадьбы — вне зависимости от занимаемой ими площади — и явились первоочередным резервом для расселения нуждавшихся. Понятно, что появление в дачной среде жилищ, устроенных по коммунальному принципу, не могло не сказаться на жизни сложившегося социума — прежде всего в социально-психологическом аспекте. Кроме того, механическое разделение единого усадебного ансамбля на «несколько самостоятельных фрагментов отрицательно воздействовало на архитектурный облик строений. Новых хозяев коммунальных кварталов абсолютно не интересовали вопросы «стилевого соответствия» или «ансамблевой гармонии». В дальнейшем эти тенденции будут только нарастать. Итак, что же представлял собой характерный дачный посёлок 1920-х годов? Это была группа деревянных зданий, преимущественно жилого назначения, расположенная в относительном отдалении от границ города. Как правило, на небольшом расстоянии от посёлка пролегала трасса железной дороги,. Вблизи посёлка (или через него проходила грунтовая дорога, предназначенная для передвижений на «загородной конке» (так в отличие от городской, рельсовой, называли пролётку для развоза дачников от железнодорожной станции). Участки были большими — в четверть и половину гектара; наиболее состоятельные дачники владели участками свыше гектара. Дачные строения чаще всего располагались в сосновом или еловом лесу. Неподалёку находились река, озеро или пруд. Однако при этом дома почти во всех случаях стояли не на самом берегу, а на некотором расстоянии от него, в более сухом месте. Сюда не долетали комары, предпочитающие низины и берега рек. Отметим, что заборы, разделявшие участки, хотя и возводились на совесть, практически никогда не были глухими либо бессмысленно высокими. Дома стояли в глубине участков. Иногда благодаря габаритам и конфигурации участка дом оказывался на противоположной стороне от главного входа с улицы. Порой строение даже трудно было разглядеть от калитки или ворот.

Причиной тому становились деревья, буйно разраставшиеся в летнее время. В некоторых случаях — тогда, когда этому способствовали особенности почвы и позволял уровень инсоляции, — с природной зеленью на дачных участках мирно соседствовали специально привезённые и высаженные яблони, груши, вишни, сливы.

Архитектура дачных домов, в которой, как сказано выше, не появилось в те годы чего-либо принципиально нового, была одной из составляющих образа единой природно-рукотворной среды обитания. Точнее, новая стилистика отдельных дачных построек и дачных посёлков в целом удивительно органично влилась в сложившийся природный ансамбль российского
пригорода.

В тёмной зелени лесов в окружении светлой зелени полей стояли одно- и двухэтажные деревянные дома. Большинство из них также были окрашены в зелёный цвет.

Светло-коричневым фрагментам архитектурного убранства зданий вторили коричнево-красные стволы сосен-исполинов. Фасады дач купались в рефлексах листвы соседних лип и клёнов, яблонь и груш. Эту радостную и одновременно задумчиво-романтическую картину дополняли блики, падающие на траву, стены домов, деревья и заборы. Цветные стёкла веранд и лестниц придавали ей дополнительные необычные краски...

Дачные дома словно замерли в ожидании перемен. И последние не заставили себя долго ждать. Аура умиротворения постепенно исчезла. На смену ей пришли новые ритмы, новая философия, новая эстетика.

1930-е — начало 1940-х годов

Перелом 1920-х и 1930-х годов — это эпоха первой пятилетки. Мно¬гие поколения советских людей со школьной скамьи запомнили, что время это тесно связано с такими понятиями, как «индустриализация», «коллективизация», «культурная революция».

Всё это, казалось бы, не имеет прямого отношения к архитектуре дачных посёлков. Но если сравнивать внешний облик, внутреннее убранство, быт и уклад дачников середины 1920-х и середины 1930-х годов, то становятся видны принципиальные различия.

В области государственной политики страна сделала большой шаг вперёд: была ликвидирована послевоенная разруха, построены заводы редины 1920-х и середины 1930-х годов, то становятся видны принципиальные различия.

В области государственной по¬литики страна сделала большой шаг вперёд: была ликвидирована послевоенная разруха, построены заводы и фабрики, возведены жилые квар¬талы, на ближайшую перспективу запроектированы целые города.

Народ верил новой власти.

В это же время городские и загородные жилища, рассчитанные на определённое количество проживающих, продолжали бесконечно уплотняться. Коммунальные квартиры «переступили» границы больших городов и распространились по ближайшим городкам и рабочим посёлкам, а затем — по деревням и сёлам.

Впрочем, сельские дома никоим образом не могли вместить дополнительных жильцов. Да и сам сельский уклад, ещё сохранявшийся в то время, совершенно не предусматривал вторжения людей с иной житейской философией, не соответствовавшей многовековым крестьянским традициям. Власти в большинстве случаев внешне не препятствовали попыткам хозяев сохранить свои жилища в прежнем виде, но и не упускали случая пока¬рать крестьян, найдя соответствующие «зацепки» в других законо¬дательных статьях и параграфах. Репрессивная машина уже тогда работала вполне надёжно.

С дачами дело обстояло прибли-зительно так же. Уплотнялись лишь самые крупные из них, в типологическом аспекте представлявшие собой синтез собственно дачи и заго-родного особняка. Новых жильцов подселяли и в бывшие усадебные дома, среди которых были и относительно ранние, сохранявшие традиции дворянских комплексов конца XVIII — первой половины XIX века. К началу XX столетия в пригородах появилось немало деревянных купеческих усадеб, отличавшихся относительно небольшими размерами и удивительно гармонично вписавшихся в структуру дачных посёлков. Вот они-то, как говорилось выше, и были превращены в коммунальные жилища в первую очередь.

В дачных посёлках 1930-х годов возникали новые явления, отсутствовавшие десятилетием раньше. Под эгидой самых разных организаций (наркоматы, тресты, объединения, общества) организовывались дачно-строительные кооперативы.

В них вступали не только новые дачники, но и давнишние, продолжавшие отдыхать детом в своих построенных ещё до революции домах. В местах компактного расположения старых дачных построек создавались собственные кооперативные объединения.

Получили дальнейшее развитие кооперативные поселки-сады. Идея посёлков-садов была блестяще реализована архитектором Б.М. Великовским ещё в первой половине 1920-х годов ("Сокол", "Дружба" и др.). В 1930-х по проекту этого архитектора построили знаменитый комплекс «Научный работник», расположенный близ платформы «42-й километр» рязанского направления Казанской железной дороги. Планировочное решение и архитектура домов посёлка тщательно учи-тывали традиции, накопленные русским и советским дачным строительством к тому времени. Наиболее запоминающимся элементом планировки «Научного работника» стала дугообразная главная улица с видовыми точками, откуда взгляд устремлялся на редкую по красоте долину Москвы-реки.

Новые объекты, возводимые в сложившихся очагах дачного строительства, в целом отличались от зданий, появившихся здесь же всего лишь несколько десятилетий назад. Внешне архитектура дач становилась более аскетичной, более упрощённой. При этом использовались старые, испытанные планировочные схемы и объёмно-пространственные решения.

Другими словами, это были почти те же дома, что и до революции, но уже без столь явного декоративно-художественного акцентирования плоскости фасада и его наиболее важных фрагментов. Учитывая бурный рост кооперативных посёлков, можно утверждать, что во второй половине 1930-х годов загородное строительство переживало настоящий бум.

Главными «дачными» цветовымими тонами продолжали оставаться различные оттенки зелёного. "А где вы живёте? Вы адрес знаете? Мы на зелёненькой дачке живём, — Ну, это не адрес. Зелёненьких да чек много. Может быть, их сто дач, зелёных-то... — из этого диалога героев рассказа Л. Пантелеева мы можем, пусть и приблизительно, представить количество дачных строений в отдельно взятом посёлке: порой они исчислялись не одной сотней. Особое очарование фасадам дач по-прежнему придавали росшие во дворах деревья и кустарник.

Продолжал активно использоваться приём расположения крыльца (или даже сразу нескольких крылец) по диагонали к основному объёму здания. Излюбленными оставались полуаронные окна, пришедшие в дачную архитектуру из городского неоклассицизма последнего предреволюционного десятилетия. Проёмы такой формы в обилии сохранялись как в нижней, так и в верхней части здания. На высоких кровлях по-прежнему возвышались шпили. Иногда издали трудно было определить, к какому периоду относится дом — дореволюционному или советскому. И лишь подойдя ближе, наблюдатель, даже не будучи профессиональным архитектором или историком, почти со стопроцентной точностью мог дать ответ на этот вопрос.

Дачный дом, буквально купающийся в зелени, запоминается зрителям, следящим за развитием сюжета популярной отечественной киноленты «Сердца четырёх» (1941 г.). Образно говоря, «второе дыхание» получила в это время культура вьющихся растений. Яркая летняя зелень плюща, хмеля, дикого винограда в осенние дни сменялась жёлтыми, оранжевыми и багрово-красными сполохами, как бы пронизывавшими веранды.

«Полярность» парадной и периферийной зон прекрасно показана в уже упомянутой гайдаровской повести «Тимур и его команда». Путь главной героини описывается на её страницах таким образом: «Проходя через старый парк и собирая колокольчики, она незаметно вышла на перекрёсток двух огороженных садами улиц, пустынный вид которых ясно показывал, что попала она совсем не туда, куда ей было надо». Уже по этому краткому описанию ясно, что в 1930-х годах дачные посёлки в большой степени продолжали сохранять традиционно сложившийся облик. Новации сравнительно короткого на тот момент советского периода ещё не могли существенно влиять ни на планировочную структуру, ни на восприятие образа дачного поселения — как со стороны самих дачников, так и их многочисленных гостей.

В планировочной структуре большинства дачных комплексов в это время наблюдается чёткое разделение на парадные и периферийные зоны. Первые являлись сре¬доточием общественных функций посёлка. Учитывая значение, которое придавалось идеологической составляющей в предвоенные годы, можно сделать вывод о том, что в этом отношении пригород мало чем отличался от наиболее активных центров общественно-политической жизни в городе.

Но одновременно остаётся справедливой и ранее высказанная мысль о том, что в целом дачные посёлки жили достаточно обособленной от города жизнью. Разумеется, полностью абстрагироваться от ситуации в стране не представлялось возможным: сталинский режим был поистине беспощаден.

Однако при этом вероятность под-вергнуться аресту в глухих, как бы забытых закоулках дачного посёлка оказывалась значительно меньше даже в то непростое время. В 1930-х годах на месте дореволюционных имений, располагавшихся по соседству с дачными посёлками либо непосредственно входивших в их структуру, начали появляться «разнообразные дома творчества, дома отдыха, санатории и пансионаты. Для обслуживающего персонала этих учреждений строились одно- и двухэтажные дома на несколько квартир (вне зависимости от архитектурно-строительных качеств и порядка содержания их почему-то называли бараками). Но некоторые работники сами обеспечивали себя жильём. Их дома с традиционными высокими двускатными крышами удивительно гармонично вписывались в ансамбли дачных посёлков и отличались от дач, пожалуй, лишь тем, что были предназначены для круглогодичного проживания.

А вот соседство с домами творчества привносило в жизнь дачных посёлков нечто большее, нежели просто появление новых типов домов. Актёры, писатели, музыканты, художники образовывали своего рода творческий социум, который оказывал заметное влияние на быт окрестных дач. Часто обитатели домов творчества ходили в гости к жившим по соседству дачникам; с многими их связывали городские контакты. Устанавливались новые знакомства. Порой деятели культуры приезжали в это же место и на следующий летний сезон, но уже не в ведомственное учреждение отдыха, а на частную дачу. Там их ждала одна, а иногда и несколько комнат, отведённых хозяевами специально для летнего проживания гостей.

В 1930-х годах на свободных местах, тогда ещё остававшихся в дачных посёлках, стали быстро появляться дома с явным «деревенским» обликом. Они привлекали к себе внимание сочными наличниками ками фасадов, многопрофильными карнизами, резными подзорами и причелинами. Но это были уже не те дачи, которые строились десятилетием ранее при участии местных плотников. К тому же это были вовсе и не дачи, а самые настоящие сельские дома, в которых продолжали обитать их прежние хозяева. Но как и почему эти постройки попадали в сложившуюся дачную среду?

В те годы вокруг Москвы и Ле¬нинграда создавались и реконструировались крупные предприятия — преимущественно тяжёлой промышленности. Для их развития требовались не только учёные, инженеры и конструкторы, но и строители, железнодорожные мастера, водители, слесари, плотники, столяры высокой квалификации. Многие из этих людей устраивались на работу, приезжая из соседних областей. И перевезти сюда свои дома, предварительно разобрав их по брёвнышку, а затем снова собрав на новом месте, им было гораздо вы¬годнее, чем строить новые жилища. По внешнему облику этих домов специалист и сегодня может опре¬делить, откуда прибыл хозяин — из Ярославской, Владимирской или Рязанской области. Так в архитектуре дачных посёлков 1930-х годов появилась ещё одна яркая краска.

Итак, на рубеже 1930-х и 1940-х годов дачи стали привычной сферой тихого и активного отдыха. Без дач уже трудно было представить жизнь и быт советских людей. Дачные места всё чаще стали фигурировать в литературе и кино. Всё больше важных событий — как реальных, так и вымышленных — происходило на улицах пригородных посёлков, во дворах, на верандах и террасах дачных домов. Чётче обозначилось принципиальное отличие пригородов Москвы и Ленинграда. «За нашей дачей ещё две дачи, и дорога совсем кончается. Дальше — уже просто лес, черника растёт, камни, потом — море», — фрагмент, принадлежащий перу Зои Журавлёвой. Фраза эта, привычная для ленинградца, могла ввести в лёгкое недоумение москвича, для которого понятия «дача» и «море» дифференцировались настолько чётко, что никак и ни при каких условиях не могли входить в единый природно-географический комплекс.

Как правило, дачные территории представляли собой достаточно протяжённые комплексы, вытянувшиеся вдоль основных направлений железных и автомобильных дорог. «…Помчались под мостом Окружной железной дороги. Один за другим замелькали дачные посёлки…» – этот фрагмент из описания впечатлений молодого человека, отправляющегося за город, мы находим у Аркадия Гайдара.

Так же, как и в начале века, как и в 1920-х годах, дачи, находившиеся на расстоянии получасовой езды от любого из вокзалов Москвы или Ленинграда, по-прежнему позиционировались в качестве своеобразной «смычки» загородной цивилизации и фактически нетронутой природы. Почти все дачные дома стояли среди леса, рядом простиралось поле и текла река, а в соседнем зелёном массиве никаких построек вообще не было. Самое время вспомнить ещё одного классика:

Итак, приезжайте к нам завтра,
не позже.
У нас васильки собирай хоть
охапкой…–

писал Дмитрий Кедрин в стихотворении, которое, между прочим, называется «Приглашение на дачу». Первая ассоциация, которую должно было вызывать слово «дача», – поле с васильками. До начала процесса интенсивной урбанизации пригородов оставалось ещё много времени.

«ОСОБОЕ МНЕНИЕ»

Особое направление в дачном строительстве являли собой правительственные объекты. В 1920-х годах руководители партии и государства занимали богатые особняки и усадьбы, расположенные, как правило, к западу от Москвы. Новое капитальное и целенаправленное строительство правительственных дач относится к началу 1930-х годов. Понятно, что многие из этих зданий и комплексов до сих пор выполняют своё прежнее назначение. По этой причине информация о них крайне скудна. В то же время такие объекты, как «Ближняя дача» в Волынском (или «дача в Кунцеве»), «Бочáров ручей» и некоторые другие, давно стали «героями» как серьёзных исторических трудов, так и многочисленных газетных репортажей. И потому интерес к этим постройкам и ансамблям не только не ослабевает, но и растёт с каждым днём.

Правительственные дачи имели своего рода «двойное кодирование». С одной стороны, по их местоположению и наличию особой охраны сразу становился ясным статус владельца. Но при этом не до конца отчётливыми для граждан были размеры территории дачи, особенно если она располагалась на окраине большого лесного или лесопаркового массива. Был скрыт от глаз простых людей и высочайшие уровень технического обеспечения.

Сдержанный внешний облик правительственных дач, возможно, отчасти объясняется тем, что все они строились в природных условиях, изначально обладавших редким эстетическим потенциалом. Кунцевская «Ближняя дача» стоит в прекрасном сосновом лесу, сохранившемся до сих пор. Большинство дач Сталина и других членов правительства было построено на Черноморском побережье Кавказа, где удивительно красиво сливаются в единый природный ансамбль чёткая кромка моря, пологие холмы предгорий, острые скалы и эффектные кроны разнообразных деревьев, многие из которых принадлежат к субтропическим культурам.

Архитектурный облик дачных строений порой не позволял определить, кто именно является их хозяином первый секретарь ЦК КПСС или рядовой член партии (в те времена, как известно, единственной), директор завода или, к примеру, институтский профессор. Многие правительственные дачи 1930-х годов отличались заметной скромностью облика, порой граничившей с аскетизмом. Но не следует думать, что их хозяева делали некий демонстративный жест, стремясь выставить напоказ свою тягу к простоте. Ведь выставлять её им было попросту не перед кем. Кроме того, ни в коем случае нельзя говорить об аскетизме правителей в прямом значении этого слова. На дачах им было обеспечено всё, что они имели бы и в городских условиях. Но что касается архитектурных форм, то здесь действительно не было ничего лишнего. Возможные «излишества» могли проявить себя даже не столько в интерьере (он также относится к архитектуре), сколько в предметах быта, предназначенных для спальни, террасы или детской комнаты.

Наконец, учтём и тот факт, что проекты практически всех правительственных построек (не только дач), возводившихся с начала 1930-х вплоть до середины 1940-х годов, выполнялись под руководством профессионального архитек¬тора М. И. Мержанова, до 1937 года занимавшего пост главного архитектора ЦИК СССР.

Возможно, кто-то задаст вопрос: ну и что? Ведь всё равно архитектор оставался подневольным человеком и делал то, что хотел хозяин. Действительно, в любую эпоху каждый исполнитель делает то, что требуется заказчику. На то он и зовётся исполнителем. Однако в архитектурном объекте, вероятно, в большей степени, чем в произведениях других искусств, важны не только вкусовые пристрастия заказчика. Не менее важное место занимает решение «прагматических» задач, к которым относятся выбор участка, компоновка объёмов, определение масштаба и поиск гармоничных пропорций сооружения. А такие специфические вопросы, как особенности почвы, выбор строительных материалов и конструкций, подбор строительных механизмов, возникают в процессе разработки проекта и уточняются непосредственно перед началом возведения объекта. Дополнительные задачи встают перед архитектором в тех случаях, когда участок для будущего строительства имеет необычный или сложный рельеф, Поэтому в облике дач Сталина и его соратников отразился не только личный вкус заказчиков и членов их семей, но и объективные условия, связанные с общими габаритами, местоположением зданий, особенностями климата и т. д.

Тем временем в городских зданиях уже сходили на нет принципы конструктивизма. Наступала эпоха «освоения классического наследия», которая известна также под неофициальным названием «сталинский классицизм». Дачная же архитектура подчинялась своим законам. Принципиальные и заметные глазу стилевые изменения в сфере загородного строительства произойдут через несколько лет – после окончания Великой Отечественной войны.

ВТОРАЯ ПОЛОВИНА

1940-х – 1950-е ГОДЫ

Послевоенный этап советской архитектуры характерен своей узнаваемостью. В зданиях и сооружениях практически любого типа отражался пафос победы в Великой Отечественной войне. Если довоенный период освоения классического наследия получил в народе название сталинского или советского классицизма – по аналогии с русским классицизмом полуторавековой давности, то архитектура первых десяти-пятнадцати после военных лет стала неофициально называться сталинским ампиром.

Диапазон соответствовавшей времени символики, визуализированной архитектурно-художественными средствами, был как никогда широк. Дух великой Победы отражался и в архитектуре первых высотных зданий, и в монументальных композициях станций метрополитена, и даже в дизайне отечественных автомобилей. Предметно-пространственная среда городских интерьеров также существенно отличалась от довоенной.

Многочисленные предметы быта, не говоря уже о портретах, плакатах, вымпелах, несли в себе образы, внушавшие уверенность в завтрашнем дне. Несмотря на сложное экономическое положение в стране, граждане испытывали необычное психологическое ощущение как бы уже обретённого фактического богатства.
Многие из этих предметов перевозились на дачи – но зачастую уже не как ненужные в городе, а как способные придать загородным интерьерам заряд энергии и оптимизма. Видоизменялись и фасады: на некоторых дачных постройках появлялись гирлянды, звёзды, композиции в виде серпа и молота, заключённых в лавровый венок. Но такие примеры в традиционных дачных постройках всё-таки оставались единичными. Видоизменить и обогатить дачную среду были призваны архитектурные образования иных типов.

Советская символика на фасаде. Дом отдыха «Правда». Новые Горки.

В последние военные и первые послевоенные годы в ближнем Подмосковье появились посёлки и кварталы, предназначенные для командного состава участников войны. Эти новостройки так и называли: «Офицерский посёлок», «Генеральский посёлок», «Генеральские дачи». Площадки для них выбирались по «классическому» дачному принципу: сухое место, сосновый лес, река или озеро на расстоянии пешеходной доступности (от 100 м до 1 км), близость железнодорожной станции или платформы, связь с городом по шоссе, обладавшему качественным грунтовым и/или асфальтовым покрытием. Соседство со сформировавшимися ранее дачными посёлками обеспечивалось, как говорят теперь, «по умолчанию»; к этому времени дореволюционные и советские дачи «оккупировали» практически все основные планировочные и транспортные узлы лесопаркового пояса Москвы, за исключением лишь общественных зелёных зон, селитебных (предназначенных для застройки) и производственных территорий городов-сателлитов.

Проектные предложения по типовым деревянным и кирпичным домикам «офицерских» и «генеральских» комплексов активно заимствовались дачниками, жившими по соседству. По этой причине дом, облик которого уже прочно ассоциировался с архитектурой военного комплекса, мог неожиданно появиться совсем в другом месте – среди старых дач ближайшего посёлка. Иногда старожилы не ставили перед собой цели приобретать готовый проект, но «подсматривали» некоторые детали фасадных решений новых зданий. Так традиционные дачные места постепенно превращались из деревянных в деревянно-каменные и деревянно-кирпичные.
Другим архитектурно-планировочным жанром, оказавшим в те годы влияние на облик дачной местности, стали так называемые академические посёлки. Как правило, они располагались на расстоянии нескольких десятков километров от Москвы, но строились фактически в структуре традиционных дачных мест. Три таких комплекса – Абрамцево, Луцыно и Мозжинка – принадлежат авторству А. В. Щусева. Эти посёлки характеризуются чёткой планировочной структурой; на довольно обширных участках расположены капитальные дома, предназначенные как для отдыха, так и для работы. По сути, это своеобразные «микродома творчества».
Отдельные дома подобного рода появлялись и в структуре сложившихся посёлков. Как правило, владельцы этих участков далеко не всегда занимались садоводством и очень редко – огородничеством, ограничиваясь высаживанием цветов и декоративного кустарника. «Её дачу легко узнать; ни картошки нет, ничего, весь участок травой засеян, ровный такой, и перед домом висит жёлтый гамак» – так образно характеризует дачу учёного-доцента героиня повести Зои Журавлёвой «Ожидание». Академические посёлки и отдельные здания обогатили дачный социум и внесли новые краски в архитектурно-пространственную среду ближних и дальних пригородов.

Наконец, третьим источником своеобразной архитектурной «подпитки» послевоенных дачных посёлков стали образцы сельского строительства. В те годы в архитектуре жилищ советских колхозов и совхозов, как и в городах, широко использовались мотивы классицизма, преимущественно русского. Поскольку в ближнем Подмосковье и ближайших окрестностях Ленинграда сельскохозяйственные земли зачастую соседствовали с дачными территориями, воздействие новой сельской архитектуры на облик дачных построек вполне объяснимо.

В результате всех этих влияний каменные и кирпичные дачи из категории редкостей перешли в разряд обыденных явлений. Принципиально изменился пластический и цветовой образ дачных построек Выразительные объёмы, сформированные открытыми венцами брёвен или обшитые «вагонкой», теперь стали соседствовать с не менее эффектными о штукатуреными фасадами, включавшими не только плоскости первого этажа, но и разновысокие фронтоны с просторными тимпанами. На этих фасадах находилось место для карнизов, наличников, медальонов и других деталей, решённых в эстетике классицистического искусства. На капитальных заборах красовались бетонные шары. Входы на участок фланкировались пышными вазонами. «У него очень красивый дом, похожий на вокзал, но чуть-чуть поменьше» – эта по-детски наивная ассоциация, возникшая у главного героя «Денискиных рассказов», сочинённых Виктором Драгунским, как нельзя лучше передаёт специфику дачной архитектуры тех лет.

Белые, кремовые, розовые, жёлтые и светло-коричневые оштукатуренные дома создавали определённый контраст сложившейся цветовой среде дачных посёлков – и в то же время делали её более разнообразной. Дачные строения послевоенного времени возводились не только в глубине участков, но и максимально приближались к красным линиям улиц и переулков. Подобный принцип постановки главного здания, явно заимствованный из активно внедрявшейся в то время городской малоэтажной застройки, обогатил ансамбли дачных посёлков и в объёмно-пространственном аспекте.

Многие хозяева дач не вернулись с войны. Некоторые дачники в послевоенное время вынуждены были продавать половину, а в иных случаях – и две трети дома. На прежде едином участке появлялись новые заборы. Деление участков, в свою очередь, потребовало создания дополнительных подходов к территориям, что порождало новые улицы и переулки. В результате планировочная структура посёлков не расширялась, но становилась несколько более сложной и разветвлённой.
Не менее важным стало изменение (и далеко не в лучшую сторону) внешнего облика самих домов. Ранее единые фасады зданий превращались в двухцветные – с чётким делением на правую и левую стороны. В большинстве случаев это предавало домам какой-то странный, нелепый облик. Но поскольку практически всё лето они были скрыты за деревьями или находились в их тени, этот недостаток не всегда и не сразу бросался в глаза.

Здесь следует учесть, что в это время хозяевами дач постепенно становились представители поколения «чисто советских» людей. Родившееся в период между 1915 и 1925 годами, они, образно говоря, приходились «сыновьями» дачникам первых послереволюционных лет и «внуками» – дачникам XIX века. Обычное для этих послевоенных хозяев механическое дробление участков вкупе с более чем своеобразной «эстетикой» двойной окраски фасадов как нельзя лучше отражали их понимание самого слова «дача». В представлении многих из них последняя теперь должна была выполнять не столько рекреационные или тем более эстетические, сколько хозяйственно-прагматические функции.

В те же годы успешно разрабатывались архитектурные проекты, призванные существенно повысить культуру дачного строительства и дачного быта. Широко известными стали предложения разных архитекторов на тему финского домика.

Так, под Москвой, в Тульской области и в других регионах до сих пор сохранились финские домики, построенные по проекту Б. Г. Бархина. Но наибольшую известность приобрёл вариант, выполненный под руководством Н. А. Остермана при участии И. Н. Канаевой. Даже теперь, по прошествии почти шести десятков лет, словосочетание «финский домик Остермана» продолжают оставаться в обиходе не только коллег по профессии, но и всех кто серьёзно интересуется историей отечественного малоэтажного строительства.

Основной объём каждого из этих домиков выполнялся из щитовых конструкций заводского изготовления, обшитых «вагонкой». В доме были предусмотрены три комнаты, кухня с печью, коридор, прихожая, тамбур, тёплый санузел (туалет и душ с умывальником), остеклённая веранда. Здание перекрывалось двускатной крышей. Особую привлекательность дому придавали широкие окна со ставнями, филёнчатые двери, резные кронштейны навеса, восьмигранные чердачные окошки с изящными переплётами в виде тонких пересекающихся реек.

Эти дома буквально сотнями строили в пригородах Подмосковья и во многих других регионах СССР. Попадали они иногда и на городские улицы с малоэтажной застройкой. Однако в конце 1950-х годов выпуск сборных конструкций для этих домиков, так полюбившихся дачникам, был внезапно прекращён.

Дача М.И, Жарова

Финский домик в Валентиновке

По одной из версий, способных хоть как-то объяснить этот шаг, команда на закрытие цехов по изготовлению деревянных конструкций поступила летом 1959 года, когда в Сокольниках проходила знаменитая Американская национальная выставка, демонстрировавшая достижения США (в том числе в архитектуре и строительстве). В результате посещения выставки в среде советских специалистов и политиков, отвечавших за строительную отрасль, возникли ожесточённые дискуссии. Свидетели означенных споров говорили, что сразу же после закрытия выставки «вышестоящие инстанции» приняли окончательное решение развивать в СССР дачное строительство с использованием железобетона, кирпича и местных капитальных материалов. И всё это – в противовес американскому деревянному.
То, что логика и политика часто оказываются несовместимыми, стало аксиомой. Но всё ли было именно так, как вспоминают очевидцы? Или произошедшие буквально одновременно события с выставкой и прекращением строительства финских домиков стали простым совпадением? Правда заключается в том, что последние «финские домики Остермана», официально уже снятые с продажи, порой приходилось собирать в единый комплект, приобретая их частями в разных магазинах: несущие конструкции в одном, ставни в другом, рамы для веранды – в третьем…

1960—1970-е ГОДЫ

Итак, к началу 1960-х годов территории для загородного отдыха вокруг Москвы, Ленинграда и других крупных городов представляли собой протяжённые и достаточно плотные образования. Как сказано выше, в них входили не только традиционные дачные посёлки, но целевые малоэтажные поселения для военных, учёных, сельскохозяйственных работников Однако эти дачные «кластеры», формально примыкавшие к вылетным магистралям, сохраняли органическую связь с нетронутой природой. Один из героев произведения Сергея Абрамова оказывается в те годы «в дачном посёлке, выросшем здесь ещё в 30-е годы, прилепившемся одним боком к железнодорожной насыпи, а другим – куда и выходила дачка покойного деда – к довольно болотистому, с высокой колкой травой и дивными лиловыми цветами полю, к речке, бегущей через поле, укрытой с глаз долой ивняком, орешником, к негустому и светлому лесу...». Дачная среда, как и прежде, оставалась своеобразным узелком, связывавшим два мира: естественный, природный, и искусственный, рукотворный.

Бурный рост населения в послевоенные 1950—1960-е годы требовал не только неотложного строительства роддомов, детских садов и школ. Если следовать официальной риторике тех лет, одна из первоочередных задач состояла в «обеспечении населения садово-огородными участками». Любопытно, что, несмотря на чрезвычайно быстрое, увеличение числа таких участков, почти все представители этого самого «населения» предпочитали использовать в своём лексиконе привычное слово «дача».

В 1950-х годах было ещё много дачных участков, площадь которых составляла 0,25 га (в разговорной речи 25 соток) или даже больше. На рубеже 1950-х и 1960-х годов нормой считалась площадь 12 соток, но уже в скором времени она уменьшилась до десяти. Поколение «шестидесятников» помнит ограничение в восемь соток. А популярный бюллетень для садоводов и огородников, выходивший несколько позже, назывался «Ваши шесть соток». Интересно, что установленным параметрам подчинялись и вновь заложенные сады, и огороды, устроенные фактически в чистом поле, и привлекательные для отдыха участки в лесных зонах, значительно больше напоминающие дачи в привычном понимании этого слова.

Казалось бы, какое отношение имеют все эти цифры и числа к архитектурно-художественным проблемам дачных построек? Самое прямое. Ведь последовательное уменьшение площади участка требовало изменения общих габаритов дома, а это, в свою очередь, влияло на его планировку. Расположение главного здания на свободном от растительности участке заставляло задумываться о поиске новых объёмных и фасадных решений, учитывавших вопросы освещённости и неизбежного визуального диалога с соседними строениями. И наконец, необходимо было максимально использовать пластические и цветовые особенности кирпича, ставшего основным и почти единственным строительным материалом для сооружения загородных объектов.

Выбор основного цветового тона здания нельзя было назвать богатым: силикатный либо красный кирпич. Лицевой кирпич жёлто-розовых оттенков в те времена почти не использовался. Но традиции, накопленные в городском и загородном строительстве предшествовавших десятилетий, обеспечили широкий диапазон вариантов архитектурного решения фасадов. Активно использовались детали декора, заимствованные из русской архитектуры: многопрофильные и городковые карнизы, пилястры-лопатки и поребрики (декоративный пояс в виде ряда кирпичей, расположенных под углом к плоскости фасада).

Оштукатуренные и раскрашенные в разные цвета фасады зданий обеспечивали дополнительное своеобразие дачным посёлкам. Правда, некоторые хозяева опасались использовать штукатурку, сетуя при этом на высокую влажность и низкую температуру, присущие осенним и зимним месяцам в средней полосе России. Но порой хватало даже одного-двух таких зданий, чтобы лишить монотонности целый ряд домов, возведённых из неоштукатуренного кирпича.
Возрождались традиции использования фигурных переплётов. В ансамбле с цветными стёклами они эффектно смотрелись не только в ограждениях летних веранд, но и в оконных проёмах основного объёма здания. В это время переплёты порой превращались в чисто декоративный орнамент из системы реек, закреплённых на вертикальной поверхности остекления. Но подобная техническая хитрость не оказывала отрицательного воздействия на сложившийся образ загородного дома.

Во многих деревнях и сёлах жили мастера- умельцы, превращавшие свои дома в подобия расписных теремов. О них писали газеты, их имена упоминались в серьёзных исследованиях по народному искусству. Однако с творчеством таких мастеров можно было познакомиться не только в местах постоянного жительства селян, но и в дачных посёлках. Это были как профессиональные резчики или столяры, так и представители технических профессий – инженеры, конструкторы, технологи. Каждого из них можно было назвать художником – к примеру, ка это сделал Владимир Луговской:

Дон как дом, но русалок среди листвы,
Деревянных чертей знает вся округа.
На воротах сидят две резные совы
И всю жизнь глядят друг на друга.
В доме том бородатый художник живёт,
Старый резчик, седой, как сибирский кот.

И в более простых по архитектуре дачных домах встречались удельные оригинальные детали оград, ворот, навесов. Они представляли собой причудливый синтез как минимум четырёх художественных систем. К еле заметным отголоскам до предела упрощённого дачного модерна, деталям из арсенала традиционного сельского зодчества и переработанным классицистическим мотивам добавились формы распространённого в то время направления, которое можно было бы условно назвать супрематическим минимализмом. Ранее он был широко представлен в дизайне скатертей, клеёнок, обоев и оконных занавесок – сначала в городе, а вскоре, разумеется, и в дачных помещениях. Там, на чердаках и в прочих укромных местах, кое-где до сих пор чудом сохраняются рубашки или платья, сшитые в те годы и представляющие собой яркий пример этого направления, которое из-за кратковременности бытования можно считать к одним из стилевых подвариантов или субстилем.

Использование дерева как конструкционного и декорационного материала при строительстве дачных объектов, разумеется, продолжалось и после официально провозглашённого курса на «кирпичную индустриализацию». Но теперь деревянное дачное строительство представляло собой не более чем совокупность индивидуальных проектов и реализаций. При этом дерево стало активнее использоваться при строительстве совсем небольших домиков на садово-огородных участках. Именно в это время обширные территории, занимаемые такими участками, стали называть шанхаями, а сами строения – скворечниками. Сады и огороды довольно быстро заполнили еще одну пространственную лакуну и стали своего рода «соединительным звеном» между городами, посёлками и лесопарками.
Пестроту подмосковного ландшафта тех лет хорошо отразил Николай Дорожкин:

Дачи, станции, сады,
финских домиков ряды...
Ярославское шоссе,
листья в утренней росе.

Порой, отъехав буквально на 20-30 км от Москвы, можно было увидеть перед собой группу загородных домиков неопределённого облика: маленькие ли это дачи или же большие садовые участки? «Я шёл всё дальше от станции, заглядывая за заборы – вернейший показатель характера и имущественного состояния дачевладельца...» – рассуждал один из героев Кира Булычёва. Но вот заборы кончались. «У нас дача не огорожена. Чего нам огораживаться? Тут воров нет. Если кто-нибудь наши ягоды хочет есть – пожалуйста, у нас ягод много. Малина. Смородина. Клубника». И такое откровение героини рассказа Зои Журавлёвой тоже может рассматриваться как свидетельство «дачно-садовой» эпохи 1960-1970-х годов.

Дачи и дачный быт продолжали служить прекрасным материалом для кинематографистов. В киноленте «Голубой портрет» (1976 г.), действие которой происходит летом, продемонстрированы практически все архитектурные и бытовые стереотипы, присущие загородной жизни 1970-х годов. На дачу селят своих героев и создатели знаменитой комедии «Джентльмены удачи» (1971 г.): дом находится в посёлке, куда зимой люди практически не приезжают, но при этом он хорошо обустроен, оборудован отопительной системой и вполне приспособлен для постоянного проживания.

Безотносительно к тому, использовалась ли дача круглый год или в ней жили только летом, она продолжала оставаться своеобразной «лавкой древностей». Сюда не переставали перевозить старые, но ещё полезные, годные к употреблению вещи из городских квартир. И в этом смысле дачи 1970-х ничем не отличались от дач десяти-, тридцати- и пятидесятилетней давности. «В доме было очень чисто. На полу лежали деревенские половички. Мебель была старая и некрасивая, но всё производило странное впечатление ухоженности», – читаем у Екатерины Вильмонт.

Виктория Токарева в повести «Летающие качели» (1976 г.) так описывала дачную обстановку: «Внутри дома всё, включая потолок, было отделано деревом... Возле стены – чёрная японская ширма, инкрустированная перламутром. Огромный письменный стол, величиной с бильярдный». Вольно или невольно писательница обозначила тенденцию, которая стала преобладать в загородном жилище в последующие десятилетия. Дача, всегда воспринимавшаяся как символ отдыха и на протяжении целого века служившая своего рода оппозицией городским квартирам, сама стала превращаться уже не только в постоянное, но и в основное жилище.

1980-е ГОДЫ

1980-е представляют собой заключительный этап истории советских дач. Те бурные годы, связанные с понятиями «перестройки» и «ускорения», дали существенный импульс первому постсоветскому периоду. И это в полной мере касается дачной архитектуры, дачного быта, дачного «стиля».

Уличный указатель с номером дома. Загорянка. 1970-е гг.

В то время появились первые многоэтажные дачи – из тех, что мы сейчас зовём коттеджами. Тогда же – пожалуй, впервые в дачной среде – вокруг участков поднялись кирпичные заборы неимоверной высоты. Зафиксированы первые примеры обшивки фасадов столь популярным в наши дни сайдингом.
Дачи продолжали оставаться удобными и практичными местами для съёмки художественных фильмов. С появлением больших по объёмам дачных построек, расположенных на обширных территориях, поразительно удачно совпала мода на отечественные телесериалы. Съёмки некоторых многосерийных фильмов с успехом проходили на одних и тех же дачных участках месяцами, а иногда и годами.

Параллельно с качественным изменением дачной среды в ближнем Подмосковье осваивались участки, расположенные уже в 80-100 км от Москвы. Новая дачная эпопея нашла отражение в жанре авторской песни, переживавшем в годы перестройки второе рождение:

На кочках цветочки, за кочками лес,
На дальний глухой полустаночек,
Наладив пилу да рубаночек,
С утра мы приехали строить навес
На дачу к Евгенью Иванычу.

А в сложившихся за полвека дачных местах делались весьма робкие попытки вернуться к «традициям» – в той мере, в какой само это слово понималось конкретным хозяином. В результате появлялись деревянные дома из оцилиндрованного бревна – в просторечии «кругляка». Всё больше становилось примеров использования в декоре фасадов так называемого ложного фахверка (иногда его даже называют дачным фахверком) – системы прямых или фигурных широких реек чёрного или тёмно-коричневого цвета, наложенных на светлую плоскость простенка или тимпана.

Широкое распространение получили изделия из металла – разнообразные флюгера из кованого и просечного железа, всяческие эмблемы и символы. С одной стороны, в этих элементах без особо значительных затрат можно было отразить своеобразие дома, характер и привычки хозяина. Но в других случаях символика имела и несколько иное, более широкое значение.

Дело в том, что перестройка стала историческим рубежом, разделившим отечественную историю на «до» и «после». Всё, что существовало «до», покрыл таинственный флёр легенд и преданий. От умышленного искажения истории по политическим мотивам, имевшего место в советское время, страна буквально за несколько лет развернулась на 180 градусов, придя к иной, как считалось, «объективной» трактовке, в которой тем не менее причудливо сосуществовали реальные события и абсолютно невозможные «факты».

Такое положение вещей оказало влияние на всё, что каким-то образом имело отношение к прошлому. Хозяева старых дач, всерьёз заинтересовавшиеся историей своих домов, стали активно приглашать к себе краеведов, экскурсоводов, музейных работников. Местные музеи за короткое время обогатились ценными предметами быта и документами, найденными на запылённых дачных чердаках.

Этот бум иронически описал ещё Вадим Шефнер: «Дачевладельцы, дабы повысить ценность местности, пустили слух среди дачников, что статуя эта очень старинная и привезена сюда из Древнего Рима при Екатерине Второй». Вспомним более реальную ситуацию: кульминационный эпизод кинофильма «Гений», связанный с захватом окопавшихся на даче мафиози, построен на беспрепятственном входе на участок солидной группы «экскурсантов», якобы интересующихся историей старого загородного дома и биографией его прежних хозяев.

Дача в Валентиновке. 1980-е гг.

Повысившийся интерес дачников к истории как страны в целом, так и своих домов в частности, привёл их к ощущению себя в роли участников протяжённого исторического действа – неких ретро персонажей живущих в сегодняшнем времени. И наверное, не случайно, что это скорее подсознательное ощущение совпало у многих дачников с вполне осознанным стремлением к качественному изменению статуса дачи – превращению её в постоянно действующее жилище.
«Заведующий отделом Гракин предложил свою зимнюю дачу. Он сказал, что там – все удобства городской квартиры, с той только разницей, что городская квартира стоит в промозглом переулке среди камня и выхлопных газов. А на даче – деревья, белки и тишина», – находим у Виктории Токаревой. Ещё в 1970-х годах в зимние месяцы свет на дачах можно было увидеть только по воскресеньям или праздникам, да и то далеко не во всех домах. В 1980-х ситуация стала резко меняться. И сегодня в некоторых подмосковных дачных поселках редкостью уже выглядит неосвещённое окно в будний зимний день. Стиль сезонного и временного пребывания на дачах постепенно уходит в историю. Наступает новый период, которому надлежит обозначить закономерности загородной жизни людей в XXI столетии.

Статья подготовлена по материалам книги "Советский стиль. Время и вещи"
Редакторы: В. Зусева, Т. Евсеева
Языки: Русский
Издательство: Аванта+, Астрель
ISBN 978-5-98986-520-8, 978-5-271-37685-6; 2011 г.

Создание сайта It-crafts